Асфальт мягко шуршал под колесами  неторопливого «шеврале», направляющегося из Санта Фе в Альбукерк. За рулем автомобиля сидел сосредоточенный молодой офицер ВМФ США – Стивен Моррисон, его жена Клара и их четырехлетний сын Джим. За очередным поворотом дороги, их ждала жестокая картина – перевернувшийся грузовик, вокруг которого лежали выброшенные из кузова, безнадежно раненные, умирающие, индейцы пуэбло.  Стивен остановил машину, вышел, чтобы оказать  уже бесполезную помощь и вскоре вернулся к замершей в ожидании семье. Когда машина тронулась, медленно набирая скорость, один из индейцев умер, душа его плавно отделилась от истерзанного, пыльного тела, и в следующее мгновение переселилась в тело маленького Джима. Позже он назовет  это «своим самым важным событием в жизни».

Практически каждый год семья Моррисонов меняла место жительства, в зависимости от очередной военной командировки отца, который лишь изредка и ненадолго появлялся дома. Порядком жизнедеятельности и воспитанием детей ( были еще младшие брат и сестра)занималась мать. Можно смело утверждать, что втолковать общественную мораль Джиму ей не удавалось:  уже в подростковом возрасте он открыто выражал несогласие с предлагаемой моделью поведения и отказывался повиноваться. В школе он вел себя крайне вызывающе, провокационно, постоянно привлекал к себе внимание разными выходками, от интеллектуальных фантазий и театральных перформансов до пошлых и скабрезных, зачастую жестоких шуток.  Он мог посредине урока встать на парту и начать размахивать в воздухе руками, говоря, что прогоняет осу, которую, конечно никто не видел или, приходя за 5 минут до конца урока, заполнить оставшееся время рассказом, как бандиты напали на трамвай, и он вынужден был гнаться за ними на собаке, дабы вернуть украденные учебники или нарисовать голую дамочку и подсунуть листовку в тетрадь одноклассника, перед тем как ее возьмет учитель для проверки. Это не было, однако, попыткой скрыть умственные изъяны -  учеба давалась ему легко и непринужденно, письменные работы зачастую шокировали его учителей неожиданными источниками и поворотами мысли.

Это удивило их меньше, если бы они знали, что книжная полка Джима заполнена такими авторами как Керуак, Ницше, Рембо, Бальзак, Мольер, Плутарх, Фрейд, Гинсберг,Ферлингетти,  Шелли, ни раз, и ни два перечитанные им. В это же время появилвась записная книжка на железной спиральке, в которую он старательно вписывает важные мысли из прочитанных книг. От философов  и поэтов-романтиков он черпает идеи, мысли, как вскоре выяснится, содержание своей будущей жизни: «Поэты – непризнанные законодатели мира, верховные жрецы непостижимого вдохновения, отражения гигантских теней, которые будущность бросает на настоящее». Битники и их идеология, укрепили в нем бунтующие настроения и во многом определили форму его дальнейшего поведения.

Выпускной вечер Джима происходит без его присутствия – он отказался в нем участвовать и попросил прислать аттестат по почте, чем привел в бешенство своих правильных родителей. Другой причиной для их вящего недовольства было тотальное безразличие сына к дальнейшей карьере. Став в 18 лет на военный учет, он обнаружил в себе отчетливую ненависть к армии и военным структурам, даже страх к этому мощному прессу, подчиняющему себе личность и волю индивида. Академическое будущее интересовало  его не больше, однако, родители не могли допустить такого развития событий и записали Джима в колледж низшей ступени во Флориде. Полтора года учебы там ознаменовались постоянным террором соседей по общежитию, парой интересных курсов посвященной философии протеста, регулярными рейдами  по крутым барам для матросов, и, самое важное, участие в театральной постановке странного университетского спектакля. Именно последнее событие подтолкнуло Джима к идее заняться киноискусством и поступить в Университет Кино в Калифорнии, что он успешно и сделал в 1964г, несмотря на бурное негодование родителей, видевших в сыне уже бессмысленного бездельника, отбившеюся от стада овцу, все дальше удаляющуюся от чинного благоденствия.

Свободная творческая среда и воодушевляющая анархическая философия, царившие в новом университете, как нельзя к стати подходили Моррисону. И не только ему: именно в это время  кинематографическая школа вступают в эпоху, которую позже назовут «Золотым веком» (хотя по-настоящему она и до полувека не дотягивает). В университете лучшие режиссеры своего времени, передавали свои знания талантливым и открытым к новому молодым адептами кино. Неудивительно, что Джим проникся всем этим и погрузился в процесс, читая одна за другой книги, общаясь с новыми интересными людьми, оставив на время свои прежние выходки.

Еще в школе удивительный магнетизм Джима был замечен многими, теперь от него как волны исходят потоки энергии, притягивающие  людей.  Ему самому, однако,  интереснее всего с такими же странными, отъехавшими интеллектуалами, как и он, живущими на грани между реальностью и сном, ищущие себя и не обремененные общественной моралью и мнением . После бесконечных, многочасовых разговоров на темы философии, сознания и реальности, обсуждений Блейка и Ницше, рождаются сотни исписанных Моррисоном листов мрачных мыслей о насильственном давлении общества, о сексе, магии, и смерти. Постепенно они углублялись в свой собственный шаманский трип, отдаляясь все дальше и дальше от кинематографической истории.

Тем временем наступал конец учебного года – пора показов ученических кино-работ. Очередное творение Джима – дикая смесь из галлюцинирующих образов, символов секса и власти, повергло зрителей в шок, большинство из которых сказали, что Джим принимает слишком много наркотиков. Фильм удостоился отметки «3» , что повергло юного режиссера в отчаянную тоску и вызвало жесточайшую досаду, говорят, что после всеобщего просмотра он выбежал в слезах из зала. Как бы там ни было, вскоре он заявил, что уходит из института, и в своем стиле, не подавая никаких официальных бумаг, перестал там появляться.

За пару-месяцев до драматических событий, Джим, прогуливаясь по тенистым аллеям кампуса, повстречался с Рэем, уже знакомым ему студентом  той же Кинематографической школы. Рэй Манзарек был одним из тех немногих студентов, которым преподаватели уже тогда пророчили грандиозное будущее в режиссуре, также он играл в группе «Rick and The Ravens». Манзарек  был незначительно старше Джима, но уже имел богатый жизненный опыт: сменил пару институтов, поработал в баке, окончил курсы классического пианино;  расставшись с девушкой, чтобы заглушить горечь потери,  отправился служить в армию, где пробыл почти год, играя на пианино в клубе офицеров на острове Окинава и в Тайланде. Там он подружился с Джа («подсел на травку» сказали бы пердуны из структур), после чего решил, что военное дело – только для отморозков и под предлогом появления гомосексуальных наклонностей демобилизировался. Как не сложно догадаться, вскоре по возвращению Манзарек поступил в кинематографический  университет, где и состоялась их с Джимом историческая встреча под сенью Калифорнийских пальм.

Рэй сказал:  «мы сегодня должны выступать  на выпускном вечере в школе, не хочешь отыграть с нами?»

«Я ведь не умею играть» – удивился Моррисон

«Да ладно, тебе нужно будет только постоять с электрогитарой на сцене, подключать мы ее не будем. Дело в том, что нас обычно в группе 6, но один из гитаристов ушел, и если мы выйдем впятером – то нам ничего не заплатят» –  аргументировал Рэй

Это был первый сценический опыт Моррисона, который даст свои плоды в ближайшем будущем. А пока Джим переезжает в Венис, скорее даже бежит, скрываясь от надвигающейся повестки в военкомат. Маленький городок неподалеку от Лос-Анджелеса – сущий рай для таких как он длинноволосых беглецов общества потребления, психеделических путешественников, колыбель хиппи-культуры. «Местный пляж  был заполнен яркими персонажами; тамбурины весело позвякивали в такт десяткам транзисторных приемников; собаки гонялись за пластиковыми «летающими тарелками»; одетые в джинсы люди усевшись кружком курили ганджу; ЛСД продавался  без рецепта во всех аптеках.» У Джима не было постоянного дома, но это его нисколько не тяготило – он кочевал от дивана к дивану по своим друзьям. Загружаясь  ЛСД ежедневно, в количествах, как байкеры пивом, он бродил по округе, впитывая в себя невероятные иллюзии и образы, рождающие музыку у него внутри, которую записывал в странных мистических стихах.

Позже Моррисон описывал это период так:  «Зарождение рокнролла и расцвет хиппи-культуры, совпали с моей юностью, моим вступлением в осмысленную жизнь – это было по-настоящему круто! Я не задумывался в серьез, что буду сам петь рок. Бессознательно накапливал вдохновение и силы, мое подсознание уже выдало готовую идею. Мне даже не надо было ничего делать, все уже было придумано. Те первые пять-шесть написанных мною песен  были записями рок-концерта, который уже происходил у меня в голове. »

Этим же летом Моррисон на пляже Венис встречает Рэя Манзарека и читает ему свои стихи. Реакция последнего звучит как пророчество: «Чувак! Да я круче слов к песням не слышал! Давай соберем рокнрольную группу и зашибем миллион долларов!»  Название для группы было уже давно известно Джиму, Уиллиам Блейк подсказал ему: «Если бы ДВЕРИ восприятия были открыты, все представлялось бы человеку таким, каким является на самом деле – бесконечным»

Оказалось, что недостающие члены группы уже ждали на пороге репетиционной базы. Рэй, ходивший на курсы медитации, познакомился там с барабанщиком Джоном Денсомром и гитаристом Робби Кригером. Не долго думая, он и пригласил их поучаствовать в группе. Невероятное стечение обстоятельств или само провидение сделало так, что эти случайные на-первый взгляд связи образовали уникальную группу, единую и неразделимую до самого конца ее существования. И дело тут не только в шаманских практиках единения под ЛСД, которые они регулярно производили,  объединяя свое сознание, сливаясь в едином музыкальном потоке. Сама манера игры уникальная и неповторимая, присущая каждому из этих музыкантов, переплетаясь, друг в друге, рисовала потрясающий узор, многократно усиленный стихами Джима и его энергетическим полем.  Ударные с сильным джазовым свингом, блуждающая от фламенко к блюзу, от рока к фолку гитарная партия, минималистичный, отчасти даже религиозный саунд  электро органа, на котором Рэй играл правой рукой и густой клавишный бас Fender под его левой кистью, создавали уникальное авангардное сочетание, живое и импровизационное. Такое изящное и эффектное взаимопроникновение в музыку друг друга было взращено постоянными репетициями, направленными, в первую очередь,  на медитативное музицирование, нежели на отработку программы для клубов.

В этот же период были приняты основные догмы жизнедеятельности группы, как единого целого, не разделимого на части и личные интересы музыкантов. Авторство всех песен принадлежало «Doors», без  каких-либо пояснений и разделений, любые решения внутри коллектива принимались не большинством голосов, а только единогласно.

Окрыленный новым миром и идеями, Джим пишет письмо родителям о своей группе и их ближайших планах, последнее, как покажет время. В ответе,  не заставившем себя  долго ждать,  Моррисоны старшие в радикально резкой форме выразили свою критику, сказав, что сына их таланта ми певца – не наделен. Тем увереннее были их выводы, подкрепленные фактом, что на семейных праздниках он всегда отказывался петь и вообще никакого интереса к музыке никогда на их памяти не проявлял.

Отчасти они были правы. Единственное, что пока вызывало опасения в успешности Doors – это Джим, вернее то, что он никогда до этого не пел и, как не удивительно это звучит, стеснялся петь на сцене. Во время первых публичных выступлений  он, как на репетиции, поворачивался спиной к аудитории, лицом к остальным музыкантам. Однако, этот недуг очень скоро пройдет и на сцене появится тот самый Моррисон:  яростный, сексуальный, провакационный и неистовый, непредсказуемый и неуправляемый,  погружающий полные стадионы в первобытный гипнотический транс.

Уже на заре успеха  Джим вел себя как настоящий панк-рокер: делал все, что хотел и только так, как хотел, не ограничивая себя в допинге никакого сорта, не признавал обязательных авторитетов, посылал на хер со сцены слушателей, продюсеров и владельцев клубов, в которых выступал; без стыда обдирал привычные  устои, томно обнажая непристойные отверстия двойных стандартов и жуткие кровотечения табу.  И это сработало для него, как не работало ни для кого до этого. Чуть только их, «любительскую» еще и никому не известную группу,  с помпой и диким скандалом выгоняли из одного клуба, тут же находился другой – еще лучше и известнее, готовый с распростертыми объятьями встречать новых гостей. Стоит отметить,  что все это не было ни частью сверх-смелой имидж-компании, ни умело спланированным рекламным трюком, а было истинной попыткой пробиться на другую сторону сознания, истошным воплем привести людей в чувства. Показать им истинный мир, который они, принаряжая в благочестивые наряды, прикрывая неугодные места воскресными шляпками и благовоспитанными улыбками, видеть, не желали.

Конец 1966 года стал важной отправной точкой для Doors. Во-первых, личная проблема Джима – армия навсегда была решена по методу Рэя Манзарека: накачавшись разными препаратами, Моррисон устроил себе все возможные отклонения, вплоть до осложнения дыхания, зрения и речи. Более того, он заявил, что если его, все-таки, отправят служить, то он сделает всех своих сослуживцев последними педерастами. Приемный пункт сдался.

Во-вторых, был подписан контракт с молодым независимым лейблом Electra, который был заинтересован в выпуске первого студийного альбома doors, который увидел свет в январе следующего года.

Запись этого альбома сопровождалась привычным уже невменозом солиста, не мешавшем, тем не менее, сделать сногсшибательный альбом в невероятно короткие сроки. Песни писались с 1-2 дублей, прочувствованные в регулярных выступлениях, наэлектризованные до предела, предшествующими записи деструктивными обрядами от Моррисона. Также материалы к первому альбому “Doors, помимо идеи самой группы и ее целей,  сопровождались личной биографией участников, написанные ими самостоятельно. Джим помимо всего прочего написал, что его родители умерли в ужасной автокатастрофе. Конечно, это было неправдой, но он придерживался этой версии во всех своих последующих интервью, а когда мать и младший брат приехали к нему на концерт, он не пожелал их увидеть, более того, сделал все, чтобы этого не произошло.

Но это события грядущего будущего, а пока Моррисон по-прежнему не имеет постоянного места жительства,  личных вещей и тормозов. Близятся первые в его жизни гастроли, причем не  в каком-то затрапезном кабаке провинциального Мухосранска, а в новой Мекке изощренной и безумной богемы Нью Йорка –  клубе «Ундина».

Конец первой части. Продолжение следует.

Слушать:

Doors- «The Doors» 1967 -

Читать:

«Никто из нас не выйдет отсюда живым» – Джерри Хопкинс, Дэнни Шугерман

Смотреть:

«When You’re Strange» – 2010. реж. Том ДиЧилло – концептуальный-документальный –

The Doors – 1991. реж. Оливер Стоун – голливудски-развлекательный -